Дом 2 писателей

Дорогие авторы! Добро пожаловать в дом демократов. Долой классическую литературу!
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Woolfdegorg, Байт, Lolita 
Клуб писателей и поэтов » Творчество » Жанр: Фэнтези, фантастика, сказка » лейтенант и Змей-горыныч(роман) (Сказка про стройбат с прологом и эпилогом)
лейтенант и Змей-горыныч(роман)
diadiachestnihpravilДата: Воскресенье, 18.12.2011, 22:09 | Сообщение # 1
Новичок
Группа: Друзья
Сообщений: 5
Награды: 1
Репутация: 0
Статус: Offline
 
АкимычьДата: Вторник, 20.12.2011, 15:58 | Сообщение # 2
Мудрый Правитель
Группа: Администратор
Сообщений: 701
Награды: 17
Репутация: 24
Статус: Offline
В принципе не плохо. Хороший фон.

Мир скучен, когда пишешь мир расцветает.
 
diadiachestnihpravilДата: Пятница, 23.12.2011, 23:01 | Сообщение # 3
Новичок
Группа: Друзья
Сообщений: 5
Награды: 1
Репутация: 0
Статус: Offline
 
korzinkinДата: Четверг, 12.01.2012, 21:42 | Сообщение # 4
Советчик
Группа: Критик
Сообщений: 171
Награды: 6
Репутация: 13
Статус: Offline
карябочки по первой части
Прикрепления: ______.docx(33Kb)


Я не от мира сего, но мне тут как-то уютненько. (Из глубин подсознания).
 
korzinkinДата: Суббота, 14.01.2012, 22:11 | Сообщение # 5
Советчик
Группа: Критик
Сообщений: 171
Награды: 6
Репутация: 13
Статус: Offline
зесли это еще нужно , то глава вторая
Прикрепления: 9615378.docx(32Kb)


Я не от мира сего, но мне тут как-то уютненько. (Из глубин подсознания).
 
diadiachestnihpravilДата: Пятница, 27.01.2012, 19:55 | Сообщение # 6
Новичок
Группа: Друзья
Сообщений: 5
Награды: 1
Репутация: 0
Статус: Offline
Глава третья.


Сиреневый туман над нами проплывает…
В. Маркин «Сиреневый туман».

В вагон они со всем имуществом забрались довольно успешно и заняли свободные места в конце прохода. Поезд был проходящий, дальний. С верхней полки нёсся богатырский храп, и свисали ноги неизвестного пассажира в синих носках.
После краткой стоянки вновь застучали колёса, прощаясь с тающим в ночи городком, случайным встречным на огромной дороге из края в край необъятной Родины. Лейтенант отодвинул занавеску с окна и, прежде чем окрестность окутала ночная тьма, успел увидеть столпившиеся у переезда машины, заросший бурьяном лозунг на откосе про «экономику», которая «должна быть экономной», надпись на уносящейся прочь трансформаторной будке «Узбекистан ДМБ 75», напоминающую, что и «здесь прошёл воин - строитель», какие-то сараи, и, наконец, побежали вдоль полотна деревья, сбиваясь во всё более плотные ряды если не вековых, то весьма великовозрастных лесов. Стемнело окончательно. Огоньки деревень мелькали сквозь чащу всё реже. На тёмных полустанках почти никто не сходил и не садился в вагон. Чем дальше, тем места становились глуше. Вскоре проводница и дверь попусту открывать перестала. Она просыпалась лишь после того, как случайный ночной пассажир, вдоволь набегавшись вдоль состава, начинал молотить в дверь, чем мог, лишь бы взяли его в вагон, не бросили одного в этой густой, тягучей как пересохшие чернила темноте. Тепловоз кричал временами, щупая руками своих фонарей дорогу сквозь лес и ночь, снопы лучей разбегались по чащам и вязли в трясинах, но не было ответа на его крик, переходящий в безутешный стон, будто последний мамонт в смертельной тоске августовской ночи бросал вызов своей несчастливой судьбе.
Николай Иванович расстелил вчерашнюю ленинградскую газету и выложил на стол несколько помидор и варёных картошин, насыпал из коробка соль и спросил, хитро прищурившись: «Ну а чем вас, Серёжа, мама на дорожку снабдила»? Сергей, не говоря лишних слов, извлёк из дипломата варёную курицу. «Живём, Серёженька»!- расплылся в улыбке Просфоров и без колебаний явил из бокового кармана своего рюкзака белоголовую поллитровку: «Как вам, лейтенант, Устав не запрещает»? Помявшись, Сергей компанию составить согласился, но в разумных пределах, таких, чтобы до роты добраться, офицерского достоинства не растеряв. «Успокойтесь, милейший»,- воскликнул Николай Иванович: «Она у нас единственная, а закуски море». Поддавшись на эти его заверения, Перевалов разлил содержимое бутылки по стаканам. «За успех наших начинаний»!- провозгласил тост Просфоров и выпил. Выпил и Сергей. Пошла в дело закуска.
По лицу Просфорова, смыв пыль забот минувшего дня, разлилась сладостная истома, но вскоре разлив её пресекла некая мысль, пробежав по челу его сумрачной морщиной. Он поднял глаза от опустевшего стакана и посмотрел на Сергея столь пристально, будто хотел до детальной тонкости рассмотреть его внутреннее устройство, но, видимо, всего не разглядев, подмигнул поглощавшему закуску лейтенанту, давай, мол, по второй. Однако тот остановил его вопросом, мучившим его весь вечер после посещения кабинета замполита и разговоров мудрёных: «Что скажете об этом, Николай Иванович, как человек старший и опытный. Надо ли служить так, как подполковник велит? И, вообще, не пахнет ли от всего этого 37м годом»? «Пахнет, Серёжа, и ещё как пахнет, но не только 37м. Проблема эта куда как древнее. Тут разговор о верности, чести и предательстве. Речи вашего замполита сладки и соблазнительны, но приходилось ли вам видеть статую освобожденного раба работы Микеланджело? Раб, освобождающийся от цепей. Ваш же подполковник, грубо говоря, его противоположность, раб не освобождённый, а восторжествовавший, раб, победивший в своём рабстве, примеряющий на других цепи своего любимого фасона и повадки свои рабские насаждающий. Активный раб противен всем, но уверен, что нужен государству. Однако, невзирая на то, сколько у них звёзд на погонах, чести такие люди не имеют, и, будучи многоопытны в насаждении предательства, сами предадут без малейших угрызений совести. А, впрочем, Серёжа, давайте лучше выпьем». Выпили по второй. Николай Иванович посидел, помолчал, и, вдруг резко вскинув голову, произнёс, пристально глядя в глаза лейтенанту: «Сергей, выслушай меня. Я вижу, ты парень не плохой и жизнью не порченый, это хорошо. Я выпил сейчас чуть-чуть, так бы и не начал, но хочу тебя просить об одном, помоги! Помоги, чёрт возьми…

От тебя сейчас зависит всё. Это мой последний шанс. Мне уже слишком много лет, чтобы начинать всё заново. В этот раз я должен, наконец, достичь успеха, цели, на подступах к которой заблудились лучшие умы прошлого. Пойми, Серёжа, старик, который носится по кабинетам с завиральной идеей трансвременных перемещений, вызывает у руководящих наукой товарищей лишь насмешку. Клоун, чёрт возьми, маньяк! И никто не верит, нет, просто никому нет дела до того, что наш первый, давнишний эксперимент был успешен. Есть свидетели этого успеха. Беда в том, что время, время было другое, и ответственности испугались даже те, кто втроём не испугался батальона фашистских карателей. Они добровольно отказались от успеха, расписались в том, что ничего не было. Так что по бумагам чистой воды тупиковый эксперимент, навязчивая идея старого шизофреника, начитавшегося научной фантастики. Но это было. Было, Серёжа! Действительно было!

Представь, мы обходили границу только что явившегося из небытия участка, снимали показания датчиков и спорили в 39й или 40й год попали, когда из сиреневой дымки прямо на нас вывалился головной дозор фашистов. Они шли жечь партизанскую деревню, ту деревню, которую они уже сожгли в 42м. Сейчас там большие дома, фермы, шоссейная дорога. Ты представь, что бы они натворили, вырвавшись за пределы участка. Но мы им не дали». Просфоров продолжал: «А потом нас начали таскать. Иногда казалось, лучше бы нас немцы убили, позору меньше. Хорошо, что не посадили. Мы подписали всё, что от нас требовали, и эксперимента как не бывало»…
Николай Иванович замолчал, судорожным движением вылил в свой стакан оставшуюся водку и выпил её одним глотком, а после окинул недоверчивым взглядом лейтенанта и, расстегнув рубашку, ткнул пальцем в шрам изуродовавший плечо: «А ведь ты не веришь. Что же это, по-твоему»? «Да верю я вам, верю»,- успокоил его Серёга. «Не веришь»!- ещё увереннее констатировал Просфоров. Он порылся в рюкзаке, достал ещё одну поллитру и, хотя лейтенант от предложенной водки отказался, налил себе полный стакан: «Да и как ты можешь верить, когда не видел это дивное диво - сиреневый туман на границе участка, и прошлое, умершую, забытую быль, оживающее вновь»…

Голова его начала клониться на грудь, говорить становилось всё труднее, но, глядя сквозь волны наползающего сна, он молил вновь и вновь: «Серёжа, сынок, не подведи, помоги мне»… И он уснул, тихий русский гений в заплёванном общем вагоне бредущего ночными просторами поезда.
Через час с небольшим краснолицая толстая проводница растолкала его и успевшего закемарить лейтенанта, потому что следующая остановка была их. Они выбрались в полный сквозняков тамбур, где грязными стёклами дверей падали в холодном небе звёзды, и Николай Иванович тихонько спросил: «Послушайте, лейтенант, не наговорил ли я чего лишнего или грубого когда выпил? Есть грех, со студенческих лет не умею, выпивши, держать язык за зубами». «Нет, вы ничего лишнего не сказали»,- успокоил его Сергей, в задумчивости потягивая папиросу.
Под ними, отсчитывая последние вёрсты, стучали колёса, а впереди ждал их в сумраке ночи желанный полустанок.


Глава четвёртая.

Пусть будет тёплою стена, и мягкою скамейка,
Дверям закрытым грош цена, замку цена копейка.
Булат Окуджава
Итак, с грохотом упала ступенька, и лейтенант, вскинув на плечо рюкзак Николая Ивановича, первым ступил, как провалился, в темноту. Ящик Просфоров не доверил ему и потащил сам, несмотря на явную несоизмеримость своих сил с весом ящика. Они спустились с насыпи и двинулись по тропке вдоль неё на свет чуть мерцавшего впереди фонаря.
Поезд со всеми его жилыми запахами и занавесками на окнах, пропал, растаяв в ночи, лишь шумел негромко лес, пыхтел под тяжестью груза Николай Иванович, да бился о стекло далёкого фонаря нетопырь. Так они шли между небом и землёй под чёрными елями, когда вдруг…

Вдруг в небе над их головами зашумело, заклекотало, и воздушная волна от взмаха крыл гигантской птицы коснулась их лиц. «Что это»?- Серёга от изумления застыл на месте, пытаясь разглядеть промчавшееся над ними во мраке существо: «Николай Иванович, что это»? «Я бы сказал»,- отвечал тот: «Хотя это и невероятно, но, по моему впечатлению, над нами промчался птеродактиль или иной летающий реликт»…
«Вы недалеки от истины, Николай Иванович»,- раздался во тьме спокойный мужской голос: «Это Феникс, древняя птица». «Но позвольте, Феникс существо нереальное. Это же из области мифологии, сказки, в конце концов. Да и вообще, откуда вы меня знаете»? «Сказка это или нет, но здесь вы и не такое увидите, а узнать вас даже в темноте мне не составляет никакого труда. Сапонин моя фамилия, Семён Лукич, или вы за давностию лет Курылёвские болота забыли»? «Верно ведь, Семён»,- ошалело пробормотал Просфоров, протягивая руку невидимому в пучине темноты собеседнику. Тот правой рукой пожал протянутую руку, левой, в тот же миг, вырывая из окружающей их непроглядной тьмы клок, обнажив прямоугольник света, оказавшийся при ближайшем рассмотрении дверным проёмом станционной постройки.
«Заходите, располагайтесь». При свете Семён Лукич Сапонин оказался по всем статям мужчиной суровым. Росточка небольшого, жилистый, что твой Чапай, он пристально рассматривал вошедших, но вовсе не так, как глядит следователь на пойманного похитителя чужих кроликов, а так, как смотрит на старинные хронометры часовщик, надеясь мгновенно познать тонкости работы таинственных механизмов, и неотвязно казалось, что фамилии его должен соответствовать паровоз, пулемёт или, на худой конец, дамский пистолет конструкции Сапонина. Гегемон, короче говоря, собственной персоной. Просфоров же, напротив, был из того слоя недостреляных большевиками старых русских, которые за семьдесят лет обитания под общим штопанным красным одеялом растеряли пенсне, чеховские бородки и округлость речи, но не истратили уклада своего неторного жизненного пути, где, если даже судьба их и возносила, выходило по слову хирурга Пирогова из одноименного фильма - «я вам не превосходительство, я просто Николай Иванович».
«Семён Лукич, здесь-то вы, какими судьбами оказались»?- спрашивал Просфоров, протискиваясь в дверь со своим ящиком. «Всему свой срок, Николай Иванович»,- отвечал тот, выставляя на стол поспевший чайник, и не Бог весть какие местные деликатесы, сушки и банку коварно утопленной в томате кильки. Лейтенанту, вошедшему вслед за Просфоровым, он также подтолкнул табуретку, сунул в руки алюминиевую кружку с чаем. Более он на Сергея внимания не обращал, поскольку между ним, хозяином то есть, и Николаем Ивановичем разговор безо всякой раскачки полился плавный и степенный. Сопровождался разговор этот питиём чая, с чувством, толком, расстановкой, не отвлекаясь на закуску, с полным сосредоточением на древнем темно-красном напитке. Напиток этот в допрежние времена пивал ещё царь Соломон с царицею Савской, сидючи у самовара на веранде путевого дворца меж тучных пастбищ древней Иудеи. Пил, утираясь расшитым полотенцем, чай же переполнял его душу блаженством и спокойствием, а уста мудрыми словесами, оставляя рассудок трезвым, душу же склоняя к деланию добра и свершению подвигов. Подобно древнему царю пили они чай и отогревались душой. Семён неспешно вёл свой рассказ о том, как жил он с той поры, как расстались они с Просфоровым в 15м квадрате болота Курылевский Мох у сгоревшего немецкого бронетранспортёра.
«Короче говоря, носило меня по всей стране, как листок осенний»,- говорил он, прихлёбывая чай с блюдца: «На месте не сидел, от работы не прятался, зарабатывал хорошо и на хорошем счету был, однако вышло так, что хоть жалеть о том, али нет, но ничего ко мне в этой жизни не пристало, ни денег, ни бабы, ни дома. Всё по общагам обретался, всё думал жизнь ещё впереди и счастье тоже. И вот, просыпаюсь я однажды на узловой станции, смотрю на себя в зеркало, а я ж весь седой. Старость-то вот она, подпирает, на пороге стоит, а в жизни я не добился ни черта. Чую, надо, где-то зацепляться. Сказано - сделано, прижился я у Вали, в ОРСе продавщицей работает. Греха не скажу, неплохая баба. Домок ей поправил, коровку завели, поросят. Всё, думаю, жизнь налаживается, но тут законный её муж из заключения является, морда во, поговорили мы с ним»,- тут Семён, завернув узловатым пальцем верхнюю губу, показал с кривою усмешкой явную нехватку в строю жёлтых от табака зубов: «Да, поговорили мы с ним. Парень оказался выдержанный, спокойный, другой бы может, меня и насовсем бы убил, так что пришлось мне другую квартиру искать. Ну, а с моею трудовой книжкой, по которой географию страны изучать можно, путь мне один остался - в эти дебри. Место тихое, и ни за что не отвечаешь, остановочный пункт да переезд, за почтой к поезду выйди, а через переезд за три моих здесь года один солдатский трактор и ездит и то раз в год по обещанию. Санаторий. Однако со здешними жителями можно в самый раз рассудком тронуться»…
Семён замолчал, а лейтенант, поняв, что на этом месте рассказ можно прервать, не рискуя обидеть ни одного из собеседников, спросил: «Послушайте, Семён Лукич, расскажите мне, как добраться до военного городка». «Какого городка»?- не понял Семён. « До строительной части». «Ах, вот ты о чём. Да какой там городок. Стоит казарма в болоте, мохом заросла. Ты туда сейчас не попадёшь. Это же вёрст пять по островам до камня, потом, знать нужно, где свернуть, версты три болотом, а после по чернолесью ещё столько же - никак не попадёшь. Спи здесь, а с утра кто-нибудь из солдат за почтой будет непременно, так и проводят». «Нет. Мне с вами чаи гонять тут некогда, мне сегодня в роту попасть нужно. Говорите, оттуда трактор к вам ездит, так я по следу дойду». «След и верно есть, но только до камня, а дальше все следы таинственным образом теряются»,- отвечал Сапонин. «Да что вы ерунду то городите»!- взвился лейтенант: «Спрашиваю вас как человека, а вы мне - «таинственным образом»! Мальчика нашли, лапшу на уши вешать»!

Положившись на нарисованную ему в штабе примерную схему прилегающих к объекту болот, Сергей направился к двери, но, уже открыв её было, обернулся и спросил: «Николай Иванович, вы со мной»? «Нет, нет, я лучше утречком с оказией, куда мне ночью с такими тяжестями. Да и вам искренне не советую, Сергей Петрович. Ну, а коли собрались, давайте я хоть вам свой фонарик дам». Он вывалил на пол из необъятного рюкзака содержимое и, порывшись, вручил Сергею небольшой фонарик. Поблагодарив Просфорова и бросив строгий, как учили, бескомпромиссный ко всякой гражданской шушере, взгляд на развалившегося во весь лежак Сапонина, лейтенант вышел на крыльцо и достал папиросы.

Ухо его уловило за дверью звуки продолжившегося разговора, и, хотя подслушивать чужую беседу для него было недопустимо по моральным соображениям, несколько фраз он услышал, пока прикуривал и шарил в темноте лучом фонарика в поисках дороги. «Не стоило отпускать его в ночь»,- говорил Просфоров. «Может, и не стоило, но ушёл уже, чего поделаешь». «Ладно, Бог с ним, не ребёнок…

Но ты, Семён, обещал рассказать, что за птичка летала над нами». «Птичка»?- усмехнулся Семён: «Хорошо, расскажу. Смерти птичка твоя ищет. Феникс её название. Ей раз в четыреста лет нужно огненную купель пройти, чтобы снова жить. Так вот, четыреста лет её жизни как раз вышли. Это я от знающих людей слышал. Беда в том, что огонь должен не от войны быть, не от химии какой, и даже не от спички, а, как издревле повелось, пожар лесной от молоньи небесной, так что ищет она спокойного места. Только где его теперь найдёшь, в нашей-то глуши и то беспокойно. Твоего лейтенанта воины с техникой лазят, шумят. Да ты за него не бойся, за лейтенанта своего, побродит чуток с приходи, в галифе со страха наложит»…
Дальше слушать Серёга не стал, плюнул, затоптал окурок и пошёл по хорошо наезженной тракторной колее, ходко пошёл, только замелькали отсветы фонарика на древесных стволах.




Глава пятая.

Кто с перепою, а кто сдуру в чащу лез…
В. Высоцкий
В конце двадцатых годов района я газета сообщила, что первый секретарь Сусанинского райкома ВКПб заблудился и утонул в болоте.
А. Бушков «Славянская книга проклятий».

Вроде бы лес был как лес, почти как на полевых занятиях в пригородном заросшем парке или чуть-чуть поглуше, но всё равно уютный прямо таки, если бы не темнота, сплошная мохнатая, обволакивающая путника со всех сторон. Глубокий тракторный след обнажал под клочьями содранного мха серый липучий суглинок, приводящий душу Сергея в смятение: «Как же я! В свою роту! Прибуду в грязных сапогах»! Успокоил он себя только надеждой вымыть сапоги в обещанном Семёном попутном болоте.
Лейтенант уверенно шагал, оставляя позади себя километр за километром столь неутомительной дороги, что причины, заставившие Семёна Лукича препятствовать ему в этом ночном походе, казались ему на редкость смешными. Самого же Сапонина он про себя окрестил «хитроумным тунеядцем» и в душе посмеивался над ним, решившим взять его, военного человека, на понт, как сопливого пацана, когда вдруг луч фонарика упёрся во что-то большое и серое прямо посередине дороги.
Перед собой Сергей увидел заросший мохом массивный камень- валун, а позади камня этого дорога разбегалась на три пути. «Как в сказке. Витязь на распутье»!- усмехнулся лейтенант, и тут глаза его разобрали на поверхности камня несуразные, корявые, будто выведенные детской рукой буквы: «Прямо пойдёшь - убиту быть, налево»… «Чертовщина, какая то»!- озадаченно воскликнул Серёга, как поступать в подобной ситуации в училищах не учат, это точно.

В этот миг за спиной его средь черной еловой чащи ужасно заорал филин. Кто слышал - знает, с непривычки ощущение такое, будто летит к тебе твоя смерть собственной персоной. Фонарик дернулся в руке лейтенанта, и луч его заметался меж елей, валёжин и выворотней, выискивая врага. Но страх ночной, как известно, бесплотен. Со страху этого Перевалов аж присел, но тут же овладел собой и, оправив обмундирование, выругал себя, мол, ты так точно «в галифе наложишь». Затем осветил фонариком камень и под всей этой тарабарщиной увидел аккуратную стрелочку и надпись белой краской через трафарет «В\Ч 45… 3я рота». Увидев это, он себя сдержать не смог и громко рассмеялся на весь лес над своим испугом. Филин заорал вновь, но страха больше не было, а лейтенант пошел дальше, туда, куда указывала стрелка.
Сергей одолел несколько сот метров дороги, ставшей значительно хуже, спустился под горку, прошёл ещё немного, и вдруг понял, что никакой дороги нет, под ногами болото, и ноги его всё глубже проваливаются в мягкий мох. Это его не расстроило. «Форсируем болотце»!- весело решил он, уверенный, что стоит пройти чуть-чуть, и дорога непременно найдётся. Вскоре правая нога его, разорвав тонкий слой торфа и сплетённых корней, провалилась в воду. Он рванулся в сторону, с трудом освободился, но спустя пару шагов угодил в худшую трясину, и теперь уже обеими ногами. Его неудержимо засасывало в липкую холодную глубину. Уцепившись обеими руками за кочку, Перевалов вспомнил, что именно направление, указанное стрелкой, на камне сопровождалось комментарием «утоплену быть». Пучина недовольно урчала и ждала, когда, наконец, нарушится хрупкое равновесие, лейтенант, наскоро, попрощается с Божьим светом и родной мамой, и трепыхающееся тело его поглотят болотные недра.
Но нет, товарищи, не тому учили будущего лейтенанта Советской Армии Перевалова Сергея Петровича, чтобы сдаваться без боя! Оставив сапоги в залог трясине, он чудом и дикою жаждой жизни дотянулся до корявой ёлочки, что не жила, а мучилась в болоте, уцепился за её хилые ветви и вырвался из объятий торфяной пучины. Не рискуя более вставать, он «переползанием на боку» направился к отмеченному несколькими чахлыми сосенками островку. Дополз. Пожевал неспелой клюквы и лишь тогда немного пришёл в себя. «Пронесло»,- решил он, но тут же понял, что не помнит, с какой стороны явился. Кругом было гладкое болото, лишь изредка вздувавшееся островками, а вдали, по всей окружности, темнел лес. «Вариантов куча»!- подумал Серёга: «Все 360 градусов мои»! Огляделся ещё и решил выбираться наобум, по направлению, где лес казался чуточку ближе.
Звёзд на небе не было. Описанный во всех учебниках, метод определения направления на север по толщине мохового слоя на деревьях практическому применению не поддался, и оставалось только радоваться, что на болоте не так темно, как в лесу. Дипломат, слава Богу, был цел. Всё остальное, за исключением сапог, обмундирование и имущество в порядке. Светящийся циферблат наручных часов показывал лишь половину одиннадцатого, что для Сергея было весьма странно. Ему казалось, что в борьбе с трясиной прошли часы, на деле же это длилось всего-то минут пятнадцать. «Лишь бы болото перейти»,- думал он: «А там, Семён говорил, маленько останется. К ноль тридцати максимум буду в подразделении». Он то полз на брюхе, то перемещался на карачках, и стена леса неуклонно приближалась.
Постепенно слой торфа под ним становился толще, твердел и переставал дрожать как студень в кастрюле. Чаще попадались острова, вначале маленькие, а там и побольше. Сергей рискнул встать и пошёл осторожно, теперь уже тщательно выбирая дорогу. Наконец, зашуршала о его брюки осока, а там и белый мох защекотал пятки, верный спутник сухого леса. Сосны стали выше, чаще, и болото кончилось, но на границе его, край чернеющего по горушке леса, блеснула узкая полоска воды. Лейтенант извлёк из кармана размокшую схему и в свете фонарика установил, что речка здесь только одна, зовётся она Смородиной, а, внимательно приглядевшись, увидел, что, как и на карте, по противоположному её берегу белеет дорога, уложенная бетонными плитами.
От радости захватило дух. Как говорил поэт, «в груди дыханье спёрло». Смешными и нелепыми вновь показались Серёге предупреждения Семёна, камень этот дурацкий и болото. Вновь кругом земля была не дикая, а исхоженная людьми и исполосованная тракторными следами. Лежали трубы какие-то, щебень, лопата торчала из кучи песка, и даже чьи-то забытые портянки сушились на протянутой меж кустами верёвочке.
Форсирование водной преграды прошло успешно. Перекинув через речку дипломат, Серёга аки Тарзан, по ветвям склонившихся над водой ветлин перебрался на другой берег и с удовольствием ощутил под ногами шершавые бетонные плиты. Прямо перед ним дорогу пересекала, выполненная по бетону не жалея краски, надпись, «до приказа осталось 35 дней», снабжённая аж четырьмя восклицательными знаками. Курево в кармане раскисло, но неожиданно в дипломате нашлась сухая пачка. Удовольствие от папиросы довершило торжество лейтенанта. Весело попыхивая беломориной фабрики Урицкого, он двинул по дороге в направлении, подсказанном схемой. Вскоре попалась надпись «до приказа остался 31 день». По расчётам Перевалова ходу оставалось не более получаса.
Ночь не была уже такой чёрной, речка Смородина вилась вдоль дороги, и откуда-то действительно смородиной пахло.

Глава шестая.

«Кто. Кто. Живу я здесь»!

Из анекдотов.
Плиты неожиданно кончились, но впереди дорога лежала торная, исхоженная и изъезженная, так что Сергей не волновался, ну, не успели на этом участке плиты постелить, и всё тут. Внимание его привлекли на мгновение звуки выстрелов из охотничьего ружья, раздавшиеся где-то далеко за болотом, но так как охотой он не интересовался и даже не знал, на какого зверя она разрешена в эту пору, то и забыл о них также мгновенно.
Дорога сделала ещё один поворот, и впереди показался мост с деревянными перилами и настилом из накатника, порядком прохудившимся местами, в чёрных провалах которого видно было движение вод неглубокой, но бойкой реки Смородины. Остановясь на мосту, Перевалов решил передохнуть, благо до казармы по схеме оставалось всего ничего, но тут понял, что как раз моста то на схеме и нет. То есть он есть, но на другом конце леса. Задумался, сунув папиросу в зубы, и уж было собрался прикурить, как за спиной его кто-то спокойно и прямо таки ласково произнёс: «Служивый, закурить не найдётся»? Обернувшись на голос, Серёга увидал заросшего сивой бородой старичка, притулившегося возле перил. Лейтенант умом понимал, что ничего удивительного в этом старичке нет, сидит себе человек и сидит, должно быть рыбку ловит, а что, Бог свят, не было его тут минуту назад, так это он сам, Серёга, по усталости проглядел. На всякий случай он поинтересовался: «А ты откуда здесь, дедушка»? «Рыбку ловлю, служивый»,- отвечал тот, овладевая Серёгиной пачкой папирос, и добавил, рассматривая пачку: «А папиросы у тебя знатные. Я ещё пару штук возьму». «Бери хоть все, дед, только скажи мне, как отсюда выбраться, а то я по своей карте никак не разберу». «Да чего проще. Прямо так по дороге и шпарь, на камень выйдешь, а от него на станцию дорога прямая». «Да мне не на станцию, мне в часть. Тут строительная часть быть должна, знаешь»? «Это в Ванькину казарму что ли? А какое тебе там дело»? «Как это, какое?! Я служить туда, направлен по окончании училища». «Так ты командёр»,- обрадовался дед: «Много вашего брата тут перебывало. Ждут, ждут тебя там»,- и спросил: «А в каком ты, командёр, к примеру, сказать, звании»? «Лейтенант ». «Лейтенант»,- одобрительно протянул дед: «Это по-теперешнему, а по-старому сказать, значит, подпоручик. Или поручик? Забыл»,- расстроился дед и продолжал: «Был у нас в позату войну поручик Лучанинов, красавец, нравом лихой и наездник отменный». Упоминание о поручике, которого якобы знавал дед, и «позатой войне» показались Перевалову более чем странными. Дед же оглядел его критически и сказал так: «Значит, командёр и без сапог. Где сапоги то потерял, имущество казённое»? «В болоте»,- виновато, будто стоял перед ним не замшелый старикан в штопаной тельняшке и телогрейке, а сам рыжеусый и полный громами аки грозный Перун начальник вещевой службы училища капитан Хованов, отвечал Серёга: «Я не хотел, а как увяз в болоте, и выбираться стал, о сапогах и не думал, самому бы спастись»… «Написано же, влево не ходить. Спасибо скажи, что не утоп по-настоящему». «Там же стрелка В\Ч№…». «Мало ли что, там написано! Ты, что думаешь, если написано, так всему верить можно? Это же чёрт щербатый писал, Кеша». «Кто»?!! «Ну, чёрт. Чертей не видел, что ли никогда? Значит, пьёшь мало. Чёрт как чёрт, щербатый только. Он в старое время при церкви обретался, а, как её закрыли, стал чёрт беспризорным. Куда ему теперь податься, если Советская власть его не признаёт? Оттого и пакостит всем помаленьку». Лейтенант спокойно слушал этот бред. Он понимал, что за этого старичка давно спорят между собой психиатрические больницы имени Кащенко и имени Яковенко. Вот окончат свой спор, и тут же прибегут здоровенные санитары и скрутят ему руки, а пока пусть несчастный безумец рыбки половит, последними минутами на свободе насладится. Дед же прервал свой рассказ о тяжкой судьбе чёрта при Советской власти, хлопнул сам себя по лбу и сам себя обругал: «О сапогах то и забыл, пень мочёный»! «Погоди, командёр, минутку, только никуда не уходи»!- попросил он и растаял в ночи, причём Серёга не уверен был, не прыгнул ли старикашка в воду.
Буквально через пару минут он возник из темноты и протянул лейтенанту пару сапог. Они были влажные, но пришлись как раз в пору. «Вот спасибо, дедушка»,- поблагодарил его Серёга: «В каком болоте ты их прятал»? «Где их оставил, там и лежали»,- слегка обидевшись, отвечал тот: «Твои же сапоги»! «Да ну»!- в глаза ему рассмеялся Сергей: «Скажешь тоже»! «Не веришь, так посмотри»!- окончательно обижаясь, брякнул дед. Лейтенант, шутки ради, отвернул голенище и на отвороте, медленно теряя насмешливость в голосе, прочёл при свете фонарика: «Курсант Перевалов С. П.»,- после чего сказать больше ничего не смог. Известный персонаж фильма про «Неуловимых мстителей» в подобных ситуациях начинал орать: «Нечистая»! Глаза же Сергея округлились до размера олимпийских рублей, и, уставившись на деда диким взором, он медленно отступил к перилам.
Бросив сапоги и дипломат, Серёга бросился с моста. Он поплыл быстро-быстро, задевая коленками о коряги, и не слышал, как дед кричал ему вслед, перевесившись через перила: «Ты чё?! Чё ты, дурак городской?! Водяной я, водяных, что ли не видал никогда? Стой! Да стой ты, дурак»! Серёга не слышал, он вылетел на берег и, сокрушая заросли бредины и орешника на своём пути, летел без оглядки единым духом вёрст, наверное, пять, жаждая лишь оставить наваждение как можно дальше за спиной. Лишь, выбежав к берегу видать всё той же реки Смородины, осознал он всю постыдность своего поведения, и, заставив себя усилием воли признать как аксиому, что «нечистой силы нет и быть не может, и всё мне померещилось», нагнулся к воде, чтобы остудить свой разгоряченный лоб. Он набрал воды в ладони и плеснул себе в лицо. Вода, дробясь на мелкие капли, пролилась обратно в реку. «Уф-ф»!- выдохнул Перевалов, скидывая с души груз забот, и зарекаясь больше не распускать так воображение, но так и застыл с открытым ртом. Возле противоположного берега скрытая водой по пояс обнажённая женщина лениво омывала в воде свои пышные формы.
Ночь. Лес. Глушь. «Дожил до галлюцинаций, Серёжа»!- ничему не удивляясь, отметил про себя лейтенант, когда из-за плеча его знакомый голос гаркнул: «Сгинь, бесстыжая»! Женщина, блеснув в свете проглянувшей луны золотисто-зелёным хвостом, ушла в глубину. Увидев этот хвост, Сергей уже нисколько не удивился и сидящему на бережку прежнему старичку. На коленях старичок держал Серёгин дипломат и сапоги, сам же тихонько приговаривал: «Чудак ты, командёр, право слово. Чего ты, чудак, испугался? Еле догнал тебя. Вещички то свои забери». Перевалов, действуя автоматически, натянул сапоги и принял из рук водяного дипломат. Он, не отрываясь, смотрел, как по глади вод, скрывших русалку, расходятся круги. «Дед, а она настоящая»? «А ты думал, резиновая»?- рассмеялся дед, надвигая на лоб речфлотовскую фуражку: «Тут всё настоящее, «русский дух и Русью пахнет»». «Эко тебя унесло»,- продолжал он: «Отсюда тебе и до завтрашнего утра не выбраться. Никаких, брат, шанцев выбраться. Только, если Карпёнковым болотом, но там ночью человеку живому ходу нет. Один только этот ходит, не боится, воин твой Витька, фамилию забыл»… «Солдат или сержант»?- заинтересовался Перевалов. «Не, не сержант. Это, как же его? Во, вспомнил - дембиль! Остальным ходу нет, сожрут мигом и косточек не оставят. А ты, мил человек, по речке держи и, верное дело, в Валках через час будешь. Там и заночуешь. Не будет Лёнька пускать, цыкни на него построже. Он людей в форме всю жизнь побаивается». «Валки - это деревня такая, а Лёнька Крутиков тамошний председатель колхоза»,- пояснил он. «А казарма где же»?- не отставал лейтенант. «Да должна быть вот там»,- не слишком уверенно указал дед жёлтым от табака пальцем: «Но, пойми сам, у нас дороги немереные, может сегодня и в другой стороне». «Это как так»? «А вот так. В наш лес в 41м годе танк немецкий заехал, так в 53м летом сдаваться еле выбрался, и то это их местные пожалели, дорогу указали. Тут долго бродить можно, хоть до второго пришествия». «Нет, дед, мне нельзя долго, меня рота ждёт. У меня приказ, сегодня же принять командование. Так, где говоришь, казарма»?
Запомнив направление, Сергей встал и пошёл в лес, стараясь держаться уверенно, хотя уверенности у него никакой в помине не было. Водяной сочувственно поглядел ему вслед и, когда увидел, что Перевалов переступил край болота, тихо вошёл в воду и исчез.

Добавлено (27.01.2012, 09:55)
---------------------------------------------
ответ" korzincin"у
по поводу излишне длинных предложений согласен, мой грех.
кот объел половину филейной части поросёнка - это было у меня в хозяйстве в 1992м году, я сам обалдел, до чего тварь прожорливая.
диспетчер "выкликает" работников станции - отсылка к "слову о полку Игореве", чтобы постепенно уйти из города в атмосферу сказки.
Николай Иванович начинает говорить языком летописи лишь потому, что он профессиональный историк, а это язык мира, в котором он живёт и язык летописи временами ближе для него чем язык очереди.
Серёжа не офицер из горячей точки, дальше вы увидите, что он насквозь обычный довольно слабый психически человек, который всю дорогу следует за волею обстоятельств, но порядочный, и живущий по принципу "если время требует героев..."

 
LolitaДата: Суббота, 28.01.2012, 13:29 | Сообщение # 7
Самая и строгая() Леди, что надо()
Группа: Администратор
Сообщений: 96
Награды: 7
Репутация: 169
Статус: Offline
11 Под спойлер всё прячем!
 
korzinkinДата: Суббота, 28.01.2012, 17:31 | Сообщение # 8
Советчик
Группа: Критик
Сообщений: 171
Награды: 6
Репутация: 13
Статус: Offline
люблю чертовщинку. несколько заметочек в прикреплении.
Прикрепления: 5342788.docx(20Kb)


Я не от мира сего, но мне тут как-то уютненько. (Из глубин подсознания).
 
diadiachestnihpravilДата: Воскресенье, 05.02.2012, 22:23 | Сообщение # 9
Новичок
Группа: Друзья
Сообщений: 5
Награды: 1
Репутация: 0
Статус: Offline
Глава седьмая.


…Не ходи на болото один,
Если сгинуть тебе неохота посреди проклятущих лядин.
Н. Рубцов


Болото, по которому шёл Сергей, было нечета прежнему, нетопкое мягкое моховое болото, покрытое зарослями голубики и багульника, густо усыпанное островками. «Окна», конечно, были, какое же болото без них, но лейтенант окон остерегался и уверенно шёл своим путём, наметив впереди ориентир - высокое сухое дерево. Батарейки садились, и фонарик светил еле-еле, но Сергей преодолел большую часть дороги, даже ни разу не запнувшись. Хуже пришлось позже, когда болото незаметно для путника превратилось в труднопроходимое чернолесье. Однако дерево-ориентир было столь велико, что лейтенант, продираясь даже через самые непролазные дебри, его из виду не терял. Наконец, он, перебравшись через очередной завал и переправившись через вновь явившуюся на пути Смородину, неожиданно для себя оказался перед крутым песчаным откосом, на гребне которого и возвышалось дерево. Вблизи оно оказалось ещё больше, чем издали, и его голые ветви казалось, подпирали небо, будто руки усталого Атланта. Лейтенант такого дива никогда не видел, и даже не думал, что такие деревья могут быть. Он глядел на него как на некое лесное божество, огромное, всесильное, из тех, что хватают звёзды с небес и, играя, насылают ураганы. Ему казалось, что зрелищу этому должно сопутствовать многоголосье церковного хора.
И пение раздалось. Звучало хоровое пение, хотя и явно не церковного содержания, исполняемое несколькими женскими голосами, меж которыми как рябинка меж елей вился неокрепший басок. Голоса раздавались с вершины откоса, они разливались по округе и, отразившись от леса, уносились к небу. Голоса были молодые, задорные, чуть хмельные, и в сплетении звуков жила любовь.
«Люди! Живые»!- возликовал Сергей и полез вверх по откосу, по осыпающемуся под его ногами песку, нисколько не заботясь теперь о чистоте сапог. Изрядно запыхавшись, он, наконец, выбрался наверх. Там глазам его предстала следующая картина. У корней дерева, по паре живых веточек, опознанному им как дуб, перед раскинутой на траве скатертью сидели четыре женщины с грустными глазами и зелёными русалочьими хвостами и пели «Вернисаж». Пели не по-городскому, а так, как во глубине России поют прижившиеся эстрадные песни, со вздохами-придыханьями в начале каждой новой строки, когда слова песни становятся простыми и свойскими, и каждый поёт не о надуманных нездешних страстях, а о своей жизни и горе. Много по нашим местам таких баб, а русалки они или нет, не нам судить. Среди их компании уютно, аки султан Селим Третий в собственном гареме, расположился крепенький солдатик в расстёгнутом до пупа п\ш и в сапогах гармошкой. Сбив фуражку на затылок, он подпевал, как умел, с бесшабашной лихостью выводя слово к слову, и в озорном пении его «пейзаж» и «вернисаж» казались атрибутами лихой разбойничьей жизни. На ветвях пробившейся у корней дуба берёзки висел его ремень с круто выгнутой бляхой и транзистор «Невский», нудным голосом бубнивший что-то своё о валовом сборе зерновых. На скатерти нехитрая закуска теснилась к пузатой четверти самогона. «Насчет пьянки и морального разложения зам полит был видимо прав»,- оценив обстановку, подумал лейтенант, и в тот же миг песня пресеклась, и лишь транзистор, почуяв волю, истошно заверещал: «На два дня прощай столица»!- на чём и заткнулся в руках, исчезающего в темноте, что твой водяной, солдата. «Стойте! Товарищ солдат»!- закричал Перевалов. «Как же, поймал один такой»!- отвечал «товарищ солдат», не поймёшь с какой стороны, и добавил немного, но матерно насчет драгоценного здоровья каким-то чёртом занесенных на болото комендачей. Серёга понял, что причиной паники послужила его фуражка с общевойсковым красным околышем. Понял, но толку от этого было мало. Он заметался по поляне, но, поняв полную бесперспективность своих поисков, обратился к женской половине кампании»: «Бабоньки! Хоть вы объясните ему, что я не из какой не комендатуры. Мне дорогу в часть найти нужно»! «Без толку»,- смеялись те: «Он красный околыш увидел, теперь не вернётся. Не первый раз на гауптвахте в Петровске гостюет». Лейтенант порылся в дипломате и вытащил кулёк карамелек-подушечек, безотказной валюты в те безсахарные времена, наделил ими русалок, и снова заорал: «Товарищ солдат, вернитесь»! Бабы лакомились подушечками и, смеясь, вторили ему. Когда Сергей окончательно охрип, солдат неожиданно поднялся из-за коряги в двух шагах от него, отряхнул п\ш и сказал с вежливым одобрением: «Громко кричите, товарищ лейтенант, командный голос вырабатываете»?
«Хлопчик»!- взмолился Перевалов: «Ты из третьей роты»? «Ну, знамо, не из четвёртой». «Не «ну», товарищ солдат, а так точно. Выведи меня к казарме. Кстати, будем знакомы, лейтенант Перевалов, новый командир вашей роты»,- о субординации Сергей почти забыл за событиями этой безумной ночи. «Так это тебе Семён стрелял? А я-то думаю, кого ж это ночью в лес понесло. Ладно, пошли. Кстати, Варюхин Виктор Юрьич»,- он обернулся к женщинам и, заверив: «Маша, я скоро вернусь. Начальство просит проводить»,- затопал впереди лейтенанта по вившейся по болоту неразличимой для несведущего взгляда сухой тропке. Какая из подруг была Маша, осталось для лейтенанта тайной.
«Дерево видел»?- спросил, обернувшись вдруг, Виктор Юрьич. «Дуб, причём тот самый. «У Лукоморья дуб зелёный». Только самого Лукоморья уже лет двадцать как нет. Мелиорацию в соседнем районе провели, так теперь вместо Лукоморья болото везде, мигом заросло. А кот говорит, что в двадцатые годы даже цепь висела золотая на пять пудов». Ему хотелось поболтать, но Серёга его уже не слушал. Он увидел живого солдата, а дальше сработал выработанный годами учёбы инстинкт, и росла-крепла в нём уверенность, что он не просто так заблудившийся в болоте парень Серёга Перевалов, а самый натуральный воинский начальник здешних мест, и скоро власть его, закреплённую Уставом, придёт время употребить. Слово за слово он стал расспрашивать солдата о жизни в роте, выполнении плана и, наконец, задал более всего интересовавший его вопрос, где, собственно, дорога, которую они строят. «Дорога»?- взглянул на него как на умственно отсталого третьеклассника Варюхин: «Дороги у нас немереные, разве не слышал? Мы её строим, а она пропадает». «Ну, как же, я час назад вдоль речки шёл, нормальная дорога». «Вдоль речки? Нда, а вчера не было, дурит змей. Мы её ещё летом строили. Строили, строили, а потом она пропала. Дорога то, хрен с ней, но там я портянки байковые сушить повесил. Не видал»? «Портянки то я видел, а что за змей то? Это старичок-водяной что ли? Верно, змей порядочный». «Какой тебе водяной, настоящий Змей Горыныч, как в кино. Разозлится - напалмом пуляет». «Т-т-т-товарищ солдат»!- взорвался Сергей, терпевший до того присущую Варюхину некоторую развязность тона, но столь наглого бреда не выдержавший: «А ну-ка, извольте правду говорить и перестаньте морочить мне голову! Вы Присягу давали, клялись быть правдивым, чёрт вас возьми! Это слабоумные аборигены чушь мелят, а вы же солдат Советской»…
Закончить свою мысль ему не удалось. Кто-то пребольно постучал сухоньким кулачком ему по спине и осведомился ленивым голосом: «Кого, Витьку забрать? Командир, да ты рехнулся». Лейтенант обернулся на голос и взору его явился чёрт, обычный чёрт с рогами и хвостом, несколько потрёпанный семью десятками лет борьбы с религией, но ещё вполне шустрый. «Витьку забирать я принципиально отказываюсь»!- заявил он: «Это личность вредная, дерётся больно, и здоровья у меня на него не хватит. Да и куда брать, всю преисподнюю буровики расковыряли. Так что зря вызывали. С вас десять рублей за ложный вызов»! «Как это, зря»!!!- закричал на него лейтенант, ощущая, что злость разгоняет в душе его резервы гнева, строит в ряды, и готовится обрушить гневные легионы на это плешивое существо с рогами. Вспомнив, как купался в болоте и чуть жизни через это не лишился, он схватил чёрта за эти самые рога: «Ах ты, гад, нечистая сила! Сознавайся, куда дорогу дел?! Советской власти на вас нету, развели чертовщину»! «Не причём я! Гадом буду, не причём»!- визжал перепуганный чёрт: «Это не я! Это Горыныч всё! Он сам по себе, что хочет, то творит! Тварь языческая»! «Какой к чертям Горыныч! Он стрелку рисовал?! Он дорогу путал?! Из-за него я в болоте купался»?!- и Серёга с чувством макнул врага рода человеческого в ближайшую лужу рылом, потом ещё и ещё. «Оставьте его, товарищ лейтенант»!- вертелся вокруг Варюхин, с испугу перешедший на «вы»: «Он к дороге не причём, он только стрелочки рисует! Так не первый же год озорует, его все знают! Пожалейте его»! Изловчившись, Варюхин выхватил чёрта из жестоких рук лейтенанта и спрятал за спину, а потом сказал: «Тут дело такое, товарищ лейтенант. Не в чёрте дело. Непонятные вещи тут творятся запросто. Дорога наша совпадает, как водяной говорит, со старинной дорогой от Петровска к границе, по ней спокон века без приключений не ездили, потому и забросили, в конце концов». Лейтенант слушал его в пол уха, хищно поглядывая на чёрта, но всё же спросил: «Что вы несёте, товарищ солдат? Ведь на дорогу есть вся документация, планы, сроки, в конце концов»?! «Планы и сроки есть, но их каждый год поправляют. А когда поправлять уже некуда, кого-нибудь привлекают за хищения. Мы дорогу кладём, а она пропадает. Вы про лейтенанта Ракитного в части слыхали? В прошлом году был нашим командиром, так разжаловали с позором, сказали, плиты бетонные колхозам сбывал. Хорошо, что дело замяли, а то бы уже сидел». Перспектива столь бесславного завершения службы Перевалова не обрадовала, но своего он не упустил, и, лишь только Варюхин зазевался, чёрта схватил вновь. Крепко намотав на руку хвост нечистого, он вспомнил, как применяли пленных чертей в старинных сказках, и сказал более миролюбиво: «Не бойся, бить больше не буду, но на сегодня я по болотам набегался. Доставь нас, супостат, в казарму в мгновение ока»! «Эва! В мгновение захотел. Сил у меня, наверное, полно, молодой я, наверное»!- ворчал чёрт, но, не слушая его ворчанья, лейтенант и Варюхин взгромоздились ему на спину. «Маленько бы мне силёнок, я бы тебя сам в лужу макал»,- всё борзее ворчал чёрт, но, получив пару раз по рёбрам каблуками дембельских сапог, охнул и, покорно взлетев к небесам, понёс своих пассажиров над лесом.
Чёрт летел кое-как, ворчал и портил воздух. Внизу лес скоро расступился, и открылась обширная делянка, где меж поломанных ёлок и скрученных узлом берёз, похоже, погулял ураган средней силы, сопровождаемый стадом кабанов, пашущих землю рылом не хуже дисковой бороны. «Витя, что это»?- изумился лейтенант. «Обычное дело»,- отвечал тот: «Змей катался. Старый он, ревматизм мучает, да блохи едят». Летели дальше, но вдруг Варюхин встрепенулся и закричал: «Лейтенант, а чёрт то нас дурит! Мы на разъезд летим». «Что-оо»?!!- рявкнул Перевалов, уронив изо рта папиросу: «Ах ты, гад! Лети, куда приказано»! «И не подумаю»!- захихикал чёрт: «Будь рад, коли везут, а не пешком топаешь. На разъезд ближе, мне хлопот меньше». «Пришибу»! «А пришибай! Ты видно летать научился»,- нагло лыбился чёрт: «Граждане пассажиры! Высота полёта 450 метров. Температура воздуха за бортом +15 градусов Цельсия. Парашюты забыли в аэропорту»…
Сколько Серёга не лупил его по тощему заду, курса чёрт не менял. «Что же с тобой делать»?- задумался Перевалов. «Придётся перекрестить»!- решил он, но чёрт в ответ только заржал: «А ничего не выйдет! Ты ж некрещёный, так что мне твой крест нипочём»!
Вот уже и станция показалась. Рельсы заблестели в лунном свете, когда Сергей, вздохнув, извлёк из кармана мятую трёшку и помахал ею перед чёртовым рылом. «Другой разговор, шеф»!- возликовал враг рода человеческого: «Айн момент, и вы в казарме»!

Глава восьмая.

«Хватит плакать, извольте идти царствовать»

Граф Пален юному Александру 1му
Всё смешалось, замелькало, и спустя минуту наши воздушные путешественники оказались внутри казарменного помещения пред светлым ликом старшины роты, прапорщика Вани Федотова. О том, что он Федотов, лейтенант знал заранее, а о том, что Ваня, гласила татуировка на правом кулаке старшины. При этом было ясно, что руки прапорщика заканчиваются не пальцами, а именно кулаками, как вескими аргументами в дискуссии об уважении окружающих к высокому званию советского прапорщика.
В помещении пахло так, что не оставалось сомнений, что за тонкой перегородкой, отделяющей каптёрку от кубрика, отдыхает не менее трёх десятков налазившихся за день по трясине человек. Ваня вёл учёт зимнему нательному белью, то есть не вёл, а руководил процессом. Считал бельё шустроглазый узбек, за малым ростом своим взгромоздившийся на табуретку. Узбек считал, старшина же глубокомысленно ковырял в зубах шариковой ручкой, время от времени отправляя в рот из алюминиевой миски куски плохо разварившегося мяса, сопровождаемые луком. Магнитофон орал песню о чернобыльцах, «лежим мы с Петей в лазарете и вспоминаем те часы, когда бывало на рассвете, палаткой дыбились трусы». На листах ведомостей, куда старшина вносил число пересчитанных кальсон и портянок, помимо вышеописанной миски с мясом, стояла и трехлитровая банка, заполненная мутной желтоватой жидкостью, от одного вида которой, не говоря о запахе, становилось ясно, что все, принимаемые партией и правительством меры по борьбе с пьянством, добираясь из столиц в глубины нашего Отечества, должны были преодолевать леса, болота и реки, да, видать заблудились и сгинули где-то в пургу или распутицу.

Не обращая внимания на других-прочих, старшина поднял взор свой суровый и скорбный на дембиля и произнёс тоном уставшего прокурора: «Явился, Витёк? А где был на вечерней поверке? Я же тебя предупреждал». Из-за банки и груды, разложенных на столе бумаг взлетело нечто, напоминающее на зенитную ракету и впечаталось Варюхину в лоб. Впоследствии лейтенант сообразил, что это был всего лишь Ванькин кулак, но сейчас, в надежде прекратить несанкционированные ракетные пуски, он закричал: «Отставить! Товарищ прапорщик! Немедленно прекратить»! И так это у него здорово получилось, что «товарищ прапорщик» как-то по-детски ойкнул и ошалело уставился на него. Оцепенение это длилось с десяток секунд, после чего, освободившись от оцепенения этого, Ваня выдвинулся из-за стола всей своей немалой массой, на ходу толкнув дремлющего на узле с бельём замком взвода Хачикяна: «Строй роту»!- и, приложив ладонь к козырьку невесть каким образом возникшей на голове фуражки, доложил: «Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия в роте происшествий не случилось. По списку 38, отпуск 1, госпиталь 1, командировка 2, налицо 35. Старшина роты прапорщик Федотов. Тьфу, опять всё перепутал, и рапорт, и расход, дичаем тут в лесу»…«Лейтенант Перевалов, ваш новый командир»,- представился Серёга. «Сколько у вас налицо, я уже понял»,- стараясь придать лицу своему выражение холодной многоопытности и многозначительности, начал он, и, решив сразу «брать быка за рога», кивнул на Варюхина: «Самоволки у вас, как вижу, процветают. С этим разберусь позже, а пока о главном. Объясните мне, товарищ прапорщик, почему работа не идёт? Материалы, как мне довели в штабе части, завезены полностью, люди налицо. Что вам ещё нужно»?! «Так День Строителя же был, отдохнули ребята». «Отдых закончен. Сегодня одиннадцатое, а к 18му числу мы, кровь из носа, должны выйти на отметку 31й километр, проверять приедет лично полковник Сухов, отвечать будем вместе». Но, как выяснилось, Ваньку так просто было не взять. «А что мне докладывать»?- вопросом на все Серёгины вопросы ответил он: «Что змей по болотам шарит? Что дороги немереные? Что чудеса сплошные? Что сегодня плиты положили, а завтра их нет или лежат, но на другом краю леса»? «Здесь, лейтенант»,- продолжал он: «Раньше техники и войсков много было нагнано, и работали теперешнему не чета. Торф из-под дорожного полотна выбирали на шесть, а то и на восемь метров, Надрывались, старались, а всё без толку. Змею в 80м годе нетто дурь в головы втемяшилась, не то по радио услыхал, что вокруг Москвы есть кольцевая дорога, так он нашу вокруг Валков кольцом обернул, капитан Савостин, тогдашний командир, погон лишился. Тут чудеса сплошные. Да и сам ты, чай не на Уазике к нам прикатил, а на чёрте верхом в роту явился». «Так вот»,- продолжал он: «Доложу я всё это, так что мне скажут? Допился скажут, Ваня, на вольной самогонке… Так скажут, и никак не иначе. А ты, Сухов-Сухов. Сухов, между прочим, тоже тут, в этом лесу, лейтенантом службу начинал. Я сижу здесь тихо, войсков по мере сил в узде держу, ни с кем из местных чуд не задираюсь. С этой нечистью задерёшься, пожалуй, сожрут и портянок не оставят. А за работу с меня спросу нет, я старшина, а не командир роты. Вот командиры и меняются через полгода, а Федотов без пяти минут ветеран части»… «Да, но»,- сказал, было, Серёга, но старшина не дал ему закончить столь интригующе начатую фразу, потащив его за собою из каптёрки: «Никаких тебе, парень «но» не остаётся. Пойдём, примешь роту»,- с сочувствием в голосе завершил он свой монолог. Взирая на новоявленное командование мутными, полупроснувшимися глазами, вдоль стены коридора, кое-как соблюдая подобие строя, колыхалась человечья масса, одетая весьма разнообразно, по пословице «форма номер восемь, что украли, то и носим», отдалённо напоминающая воинское подразделение. «Вот оно!»- запела в душе Сергея командирская жилка: «Вот оно поприще достойное. Если из этой банды анархистов я сумею слепить подчиненную строгой дисциплине роту, значит я командир. Вот так, или грудь в крестах, или голова в кустах»! Тем временем шла поверка роты. Шла кое-как, не подчиняясь даже алфавиту. Замком взвода Хачикян выкликал фамилии, войска отзывались.

-Мирфазиев! Я! -Ворожкин! Я! -Данияров! Я! - Гражданин Варюхин Виктор Юрьич! Уволен в запас! Наконец, процедура знакомства завершилась тем, что старшина представил честному воинству лейтенанта Перевалова. Взгляды личного состава устремились к нему, оценивая, обнюхивая, чуть не в карманы залезая, пытаясь враз понять, что ждать им от этого человека. Солдат человек подневольный, и вся-то жизнь его зависит от того, каков командир. Сергей тоже смотрел на строй, смотрел не менее внимательно, также пытаясь понять, что за люди стоят перед ним. Однако недостаток опыта пока не позволял ему сразу понять про каждого главное, когда опытный командир давно различил бы в этой толпе различные призывные и национальные группы, выделявшиеся здесь куда заметнее деления на отделения и бригады. Он мигом препарировал бы личность каждого исходя из примет известных ему одному, и спустя минуты, знал бы, чего стоит каждый. Сергей же был молод, зелен и просто не знал с чего начать.

Взор его скользил вдоль строя землеплавающих войск, пока не упёрся в табуретку, на которой восседал «гражданин» Варюхин, отрешенно карябающий что-то в свой дембельский блокнот, дабы не терять времени попусту. «Власть в подразделении надо брать сразу и безвозвратно одним точным ударом в самое сердце этого борделя»,- как молитву повторил про себя лейтенант и взгляд его, скользнув вдоль строя, вновь упёрся в Варюхина. Сердце борделя было найдено, и ему предстояла операция. Чем-чем, а рассказами о страшных дембилях, кушающих призывников вместо компота, Перевалов был ещё с училища напичкан до предела и все силы свои готов был положить в борьбе с этими исчадиями и их страшным порождением - неуставными взаимоотношениями.

Неуставные взаимоотношения - кошмарный сон замполитов, они же - надёжный кусок хлеба для них. Они и только они диалектически подтверждают необходимость в войсках этих «по Брежневу комиссаров». Убери неуставнуху, и политрукам останется одна читка газет и расклейка плакатов.

Потенциальный неуставник был прямо перед ним, и даже не скрывался. Серёга подошёл к нему и сурово, как учили, сдвинув брови, спросил его, уже успевшего расхвастаться перед всей ротной аристократией, что «лейтенант Перевалов мужик простой, его лучший друг и службу понимает»: «Товарищ солдат, а вас команда «смирно» не касается»? Глаза Витьки полезли на лоб от возмущения, однако он, действуя как на автопилоте, поднялся с табуретки, не зная, как дальше поступить. Распутин из рекламы одноименной водки, узнав об обилии её подделок, молча, мигал глазом, Варюхин делал то же самое, только обоими. Распутин говорил: «Я опечален», Витя был опечален тоже. И как Распутин не хотел, чтобы его топили в Неве, так и дембель к подобному обращению просто не привык. Своё воинство он без лишнего зверства держал в рамках почтительности, предыдущий ротный, лейтенант двухгодичник, в общении с солдатами был на редкость робок, Ванька же воспитывал штатного дембиля подручными средствами исключительно в каптёрке, но чтобы так - «товарищ солдат» и так далее перед всем строем! Так с ним за всю службу обращались лишь дважды, и то на гауптвахте у мотострелков в Петровске, куда он попал, возвращаясь из отпуска, а вскоре был отослан вновь налетевшим в роту с проверкой ПНШ. Варюхин не знал, что и делать, а лейтенант, воодушевлённый успешным началом наступления, выхватил у него из рук записную книжку, и, перелистав её, обратился к строю: «Товарищи солдаты, да здесь стихи, причём названия то какие! «Посвящается дембилям», во как! «Уезжают в родные края»…Дальше читаем фразы, «армия это волчья тропа, и по ней надо пройти, стиснув зубы», нда. Все согласны»?...

Простим Серёгу, молодой он ещё, тем более срочную не служил. Откуда знать ему было, что строки эти злые появились в книжке после того, как теперь уже год обретающиеся на гражданке, дембиля Караханян и Адыгезалов предложили молодому солдату Варюхину постирать их портянки. После его отказа они долго били Витьку в туалете, пока он, сплюнув вперемешку кровь и зубы, не встал, усилием даже себе непонятным не оторвал от стены брусок, чтобы не бить, а убить. Поняв это, господа дембиля покинули туалет через окно. На этот вечер конфликт был исчерпан, хотя впоследствии «борзый дух» имел ещё много неприятностей.

Лейтенант же продолжал: «Неправильный это подход к службе, товарищи. Ничему этого солдата служба не научила, ни порядку, ни дисциплине, ни интернационализму»! С трудом, преодолев слово «интернационализм», Сергей решил, что растоптал дембиля окончательно. «С этим разгильдяем мы ещё поговорим»,- продолжал он: «А наша задача на предстоящие дни одна - вырвать объект из прорыва. Мы должны приложить максимум усилий»… Речь его лилась всё плавнее и плавнее, откуда только красноречие бралось. Перевалову казалось, что он полностью овладел вниманием роты, и по его слову эти солдаты, его солдаты немедля пойдут на…

Куда они пойдут, Сергей ещё придумать не успел, да и так и не придумал, потому что из-за спины его раздался ехидный смешок: «Складно брешешь, душа. Перестройку в три года»! Лейтенант осёкся на полуслове и, обернувшись, увидел нагло оседлавшего тумбочку чёрта. Чёрт был занят важным делом. Он, аж высунув язык от предвкушаемого кайфа, выдавливал в стакан тюбик за тюбиком зубной пасты, в целях приготовления небезызвестного коктейля, превратившего в конце 80х эту самую пасту в страшнейший дефицит. Серёга, не в силах собраться с мыслями от такой его наглости, не знал, что и ответить, когда старшина, недолго думая, сграбастал преступника за шкирку и выбросил в форточку. «Вот пасту то кто тырит»!- возмущался он: «Вчера только пасту роздал, а уже в половине тумбочек нет»!

Чёрт упал явно на что-то мягкое, и это что-то падению его было не радо. За окном раздался шлепок, затем по округе разнёсся истошный кошачий визг. Все рассмеялись, а лейтенант, пообещав завершить свою речь утром, дал Хачикяну команду отбивать роту. Строй начал расползаться, кто-то вякнул, что по телику идёт концерт, и охота посмотреть. Дембиль двинулся к двери. Из постели нежданно явился второй замкомвзвода, представитель «толстой и ленивой породы увольняемых в запас» сержант Мичурин. Этот огромный дядя в белье и фуражке, спросонок не разобрал в чём дело, и начал громогласно убеждать старшину, что необходимость составить ведомость на раздачу мыла слишком тяжкий груз для его, Мичурина, мозгов. И убедил бы, наверное, но тут распахнулась входная дверь, и на пороге появился кот.

Кот как кот, крупный полосатый котище с зонтиком в лапах. Он галантно поклонился честному воинству и направился к старшине: «Здорово, Михалыч! Опять проблемы с отбоем? Так это мы мигом». Кот вспрыгнул на тумбочку дневального, принюхался к ротным запахам, обласкал аудиторию «простым и нежным взором» и пожаловался Федотову: «Слышь, Вань, этот чёрт на меня брякнулся и даже не извинился. Кто его выкинул то»? «Я»,- отвечал тот: «Пасту гад воровал»! «А у меня, ты представь, пришёл, плачет - сердце болит. Дай, мол, валерьянки. Я и дал. Валерьянку чёрт выжрал, забалдел и как начал частушки матерные орать! Какой пример котятам»!
«Кто это»?- тихонько спросил старшину Серёга. «Обычное дело, Кот Баюн. Баюн, между прочим, профессиональный. Кого хочешь, в сон вгонит. Пушкина читал? Того самого кота учёного потомок, сорок томов Дюма наизусть знает, а поёт, что твой Кобзон». Кот же дождался, пока воинство заберётся в койки, спрыгнул с тумбочки, и вальяжной походкой пошёл меж рядами коек, голосом известного диктора всесоюзного радио излагая пятую главу «Трёх мушкетёров». Д, Артаньян со товарищи крушил возле монастыря кармелиток несчастных гвардейцев кардинала и уже почти одолел их, когда кот по запаху определил, где дежурный по роте ефрейтор Морозов прячет припасённую на ночь пайку своего наряда. «Санёк, ты только не обижайся»!- воскликнул кот меж двумя ударами шпаги и мгновенно проглотил грамм триста сала. Никто не обиделся, все были там, в Париже вместе с Д, Артаньяном. Кот, довольный тем, что мушкетёрам сало не к чему, продолжал свой рассказ. Налево идти дальше было некуда, и кот развернулся обратно, но по условиям сказки, идя направо, он должен был петь, и он запел голосом покойного Андрея Миронова: «Бжик, бжик, бжик, уноси готовенького»! «Михалыч, всё будет путём! Десять минут и все спят»!- выкрикнул он между куплетами.
 
Клуб писателей и поэтов » Творчество » Жанр: Фэнтези, фантастика, сказка » лейтенант и Змей-горыныч(роман) (Сказка про стройбат с прологом и эпилогом)
Страница 1 из 11
Поиск: